Спросили, что же такого сделал Денис Карагодин, и почему его личный "проект" (а есть ещё замечательный "Последний адрес", но о нём отдельно, как и о немного в другую степь, но тоже очень близком "Диссернете") считаю куда важнее всех, вместе взятых, митингов-пикетов, громких антикоррупционных расследований и предвыборных кампаний по сегодняшний день и, к сожалению, ещё немало времени дальше.

Потому, что прошёл в этом году какую-то критическую точку, накопились итоги общения с "просто людьми", о которых хочется сказать, что проблема в ДНК. Но не надо упрощать, как бы ни было удобно. Не совсем в "генетической памяти", но культурный, воспитательный "бэкграунд" передаётся-наследуется сознательно, успешно транслируется. И пока люди не поймут, не прочувствуют более простых и близких вещей, всё это: о правах человека, независимом суде, разделении властей, представительной демократии, свободной рыночной конкуренции, прозрачности-гласности и т.д. - останется для людей пустыми звуками, слабо связанными с их жизнью. И, если не поймут, через какое-то время "кто же написал четыре миллиона доносов" повторится. Сегодня они говорят "да, воруют, все воруем, они на более высоком уровне", завтра те же люди будут говорить: "да пусть пытают и убивают, так надо". Всякое типа "Вон, Ходорковский не захотел договариваться и делиться" - говорят уже сейчас.

Хотел написать о деле Карагодина своими словами, но попалась статья "в точку", приведу концовку из неё, лучше не скажешь:

"...То, что делает Денис Карагодин, может сделать каждый. (Томич Денис Карагодин в течение четырех лет расследовал дело о расстреле своего прадеда в 1937 году и установил имена всех причастных к его смерти — МЗ). Есть сайт «Мемориала» — «Личное дело каждого». Там рекомендации: как искать дела своих родственников, куда писать запросы, как эти запросы составить, что искать в этих делах.

Карагодин уже все нашел. Он установил то, что было и так вполне очевидно — факт расстрела своего прадедушки — и дальше посмотрел, кто и на каких уровнях принимал решения.

Сначала решение принимает Политбюро, одобряя соответствующий приказ НКВД. Вот вам первые виновники — они создают условия для совершения дальнейших преступлений, создают псевдонормативную базу для этих преступлений. Потом НКВД идет: с директивами, с приказом, с циркулярами. Потом — местное управление, которое проводит арест именно на основе этих документов, фальсифицирует дело, вспоминает какие-то обвинения, выдумывает. Потом двойка — комиссия НКВД и прокурора — выносит приговор; это либо Вышинский и Ежов, либо Фриновский и Рогинский — то есть либо сами, либо замы. Потом посылают предписание из Москвы, подписанный альбом так называемый. Есть решение о расстреле — расстрельная команда получает предписание расстрелять. Расстрельная команда — последнее звено этой цепи преступлений.

Все эти фамилии ему известны. Он может теперь подавать частные иски в суды об установлении факта преступления. Суды будут ему отказывать и говорить: а где преступление-то? Это же решения на основе советских законов. Значит, ему нужно будет доказывать, что эти решения не соответствуют Конституции Советского Союза от 5 декабря 1936 года. А раз они не соответствуют, значит, являются преступными. Этот факт должен установить суд, должен признать: да, действительно, Политбюро во главе со Сталиным вынесло преступное решение. Вот этого мы хотим.

Когда много раз будет повторено в судах, что Сталин и Политбюро выносили антиконституционные решения, подменяющие собой правосудие, тогда мы будем со всей основательностью говорить, что Сталин и Политбюро — это уголовные преступники. И сотрудники НКВД, которые приводили это в жизнь, такими же являются. Соответственно, режим, который эти люди олицетворяют, тоже является преступным.

Это, на мой взгляд, жизненно необходимо. Если мы хотим, чтобы закон в нашей стране работал, и чтоб чиновники не говорили: мало ли, что у нас в Конституции записано. Если мы так относимся к прошлым нарушениям закона, то точно так же нынешний чиновник будет относиться к сегодняшним нарушениям — ему за это ничего не будет. Но когда он увидит, что за это бывает, — хотя бы и через 70 лет, но бывает, — то наверное, все же задумается. А когда чиновник увидит, что такие вещи происходят не только через 70 лет: дойдет дело до 1960-70-х годов, когда людей судили за то, что они высказывались не так, как власть хотела слышать, — тогда мы сможем говорить, что в страну вернулся закон."

zona.media/article/2016/26/12/archive


А вот, заодно уж, о "Последнем адресе" - интервью великолепное, надо обязательно прочитать целиком, но пару фрагментов всё же приведу:

"...Команда, которая в течение последних лет работает в разных городах с «Последним адресом», становится все больше и больше. Появляющиеся группы становятся частью некоторого сообщества. Мы все очень много общаемся с людьми, с которыми нас обычно ничто не связывает и с которыми у нас не было бы шанса поговорить, что-то обсудить, не было даже шанса встретиться лицом к лицу. И из этого множества отдельных разговоров появляется общее ощущение некоторого нового качества. Начинаешь понимать что-то большее, чем можно понять из отдельного разговора. Например, начинаешь понимать, в какой мере меняется взгляд людей на мир и на сложные проблемы в зависимости от того, идет ли речь о больших, глобальных, стратегических, даже статистических обстоятельствах или о конкретном человеке и конкретной судьбе, конкретном имени, конкретном месте. Я подозревал, что нечто подобное существует, но я не знал, насколько сильно это выражено. Ничего общего! Это два абсолютно разных взгляда. Люди легко обсуждают все, что связано с политическими репрессиями, сталинизмом и так далее, — свободно, аргументированно, решительно. Пока речь идет о геополитике, о статистике, они без смущения говорят о политических интересах, о модернизации вооруженных сил, угрозе того, отстаивании сего, Первый Белорусский фронт, Второй Белорусский фронт…

А потом им говоришь: а Вера Семеновна? — Какая Вера Семеновна? — Да вот Вера Семеновна Морозова, жила она здесь! Вера Семеновна Морозова 40 лет была монахиней Страстного монастыря, потом Страстной монастырь закрыли, выгнали ее на улицу, она стала санитаркой в туберкулезной больнице, через три года ее арестовали и расстреляли за религиозную пропаганду. А какую еще «пропаганду» она могла вести? Эти три года были единственными годами ее жизни, когда она была не в монастыре, о чем еще могла она говорить? Вера Семеновна Морозова все сметает на своем пути. Абсолютно вся статистика и геополитика — все это тут же рассыпается в пыль. Человек перестает об этом думать, эти аргументы перестают его увлекать.


— Разве не появляются люди, которые говорят: ну и что, лес рубят — щепки летят. Я знаю людей, которые скажут: ну да, ну были же злоупотребления, а великая цель оправдывает великие средства.

— Если им показать: а вот был такой человек, были такие люди, не «вообще люди», а отдельный этот человек, его так звали, его фамилия такая, он жил в этом доме вот здесь, то они в какой-то момент остановятся. Они скажут «были злоупотребления», они скажут, что «не надо преувеличивать», они скажут, что «ничего неизвестно», они много чего скажут — до тех пор, пока им не покажешь эту конкретную Веру Семеновну и не спросишь: так Вера Семеновна-то что? Вот с Верой Семеновной как поступать надо было?.. Тут выясняется, что все вышесказанное не работает..."

"— Но при этом ведь в государственной пропаганде и от полуаффилированных с ней лиц так это и звучит, что да, расстреляли, значит, так нужно было — и те, кто расстреливали, все они все равно наши!

— Да, но только обратите внимание, что вся эта пропаганда держится на высоком политико-геоэкономическом уровне. Они Веру Семеновну не хотят показать по телевизору, они стараются удержаться наверху, на уровне этого легкого удобного разговора про индустриализацию и коллективизацию.

— Избегают персонификации жертв и персонификации тех, кто…

— Конечно, не дай бог люди почувствуют какую-то человеческую, гуманистическую ноту! Пусть лучше останутся на уровне геополитики.

— В чем состоит «гуманистическая нота»?

— Это внимание к жизни человека. Просто имя, жизнь, лицо, глаза, профессия, здесь такой-то человек жил, держался за эту ручку двери, ходил по этой лестнице. Человек. Этого — ни в коем случае! Пусть разговоры остаются на этой прекрасной высоте геополитических конфликтов и геополитических интересов. В таких разговорах все умные, хладнокровные, все готовы к мужественному самопожертвованию.


— Можно ли говорить о «Последнем адресе» как об идеологическом проекте, который проводит, воплощает собой некоторую политическую идеологию?

— Конечно. Это антитоталитарный проект.

— А есть такая идеология — антитоталитаризм?

— Есть тоталитаризм, и есть сопротивление ему..."
gefter.ru/archive/20436

:hlop:

(подчёркивания мои - L.)

@темы: Проект, Программное, История, Интересности, Для памяти, Благотворительность